Дни полетели быстро, словно птицы, спешившие на юг. Оллид по-прежнему отлучался до самой ночи, но возвращался теперь почти не уставший. Лицо его было свежим, взгляд неизменно сиял, точно колдун ходил на приятную прогулку, не более. И лишь Гиацу знал, где господин пропадает на самом деле и чем он занимается.

Сам семанин по-прежнему был напряжён и взволнован, но всё время отныне тоже тратил на подготовку. Он успевал наловить дичь или рыбу, которую оставлял гостье на обед, и бежал подальше от дома, чтобы Мирана с дочерью его не видели. Приходил к какому-нибудь дереву, ещё не полностью оголившемуся к зиме, доставал лук и принимался издали стрелять по листьям. Порой ветер срывал их и быстро нёс в сторону, и меткие стрелы одна за другой со свистом рассекали морозный воздух им вслед. Скоро так же полетят и в гадурских воронов.

Оллид сказал: оружие против них не совсем бесполезно. Оно не убьёт проклятых воинов, но может задержать. И теперь семанин день за днём — и в снегопад, и в солнечную погоду — усердно сбивал листья и случайных птиц, которых приносил к ужину. А когда уставал натягивать тетиву, принимался бросать нож — вдруг тоже пригодится?

Мирана больше не задавала вопросов о грядущем. Руки её беспрестанно занимало то шитьё тёплой одежды для себя и дочери, то готовка еды, а ещё стоило следить за Инарой, которая, предоставленная сама себе, постоянно пыталась куда-то улизнуть. Сил у девочки прибавлялось, и всё кругом интересовало её. Особенно — куда это уходит Гиацу. Пару раз Инара отправлялась за ним, да не успевала — мать ловила на полпути. След Гиацу убегал далеко, часто даже через реку, и совсем не хватало, чтобы дочь ненароком искупалась в холодной зимней воде.

Но мыслям Мираны не удавалось остаться дома. То стремились они в Лисью Падь, пролетая ветром над Пустым холмом, за которым прятался дом Гарунды. То перебегали к Оллиду в тщетных попытках разгадать, что за дела у него перед отъездом. Минула целая луна с тех пор, как он решил ехать… Женщина беспокоилась, что больных в княжестве за это время станет сильно больше. Многие, наверное, уже отправились к Халльфре, и их теперь не вернуть. Но дела Оллида явно не из тех, которыми можно пренебречь. И Мирана смирилась: ждать — так ждать, что ж теперь. Быть может, колдун наращивает свои силы, чтобы в случае чего суметь противостоять лисьепадскому князю? Это важно, и кто Мирана такая, чтобы поторапливать Оллида? Чудо, что он вообще согласился ехать.

Она сшила уже достаточно одежды для себя и Инары и решила, что не сделает ничего худого, если заглянет в хозяйские сундуки да проверит, много ли одежды у мужчин. Может, и им нужны новые наряды в дорогу? Сундук Гиацу оказался переполнен. Чего в нём только не было: и рубашки, и портки — тёплые для зимы и льняные для лета, и несколько плащей, и даже два шерстяных рагьяга — таких толстых, что уж, наверно, выдержат самые лютые морозы. А среди этого изобилия лежала завёрнутая в ткань шкатулка из тёмно-красного дерева.

Мирана вынула её из сундука и осторожно повертела в руках, точно боялась, что шкатулка рассыплется. Какое всё знакомое… Вороной конь, бегущий мимо остроконечных серовато-белых вершин, — ну не Туринар ли в Диких горах? А какие завитушки, какие цветы… Мирана сама не заметила, как задержала дыхание. Пальцы её бережно касались крышки и боков, ощущая каждый узор, каждый камешек. Неужто и это сделал Оллид? Но спрашивать теперь как-то неловко. Гиацу, готовый поделиться чем угодно, ни разу не показывал эту шкатулку. Видно, она ему особенно дорога. И Мирана положила её обратно.

Сундук Оллида, напротив, был почти пуст, словно он не господин вовсе, а слуга. Женщина недоверчиво усмехнулась: выходит, колдун шьёт всевозможную одежду семанину, а себе — почти ничего? Или тёплые рубахи припасены у него в пещерах Лосиной горы? Ну да Мирана и раньше замечала: Оллид удивительно равнодушен к своим вещам, даже почти не украшает их никакой вышивкой. Хотя вот у рубашек Гиацу вьются узоры по рукавам и вороту. Женщина покачала головой: да в такое даже Гарунда не поверит!

Пожалуй, по-настоящему колдун дорожил лишь своим плащом. Он был столь же прекрасен, как и шкатулка в сундуке Гиацу, но Мирана сомневалась, что Оллид сам его шил. Больно скромную одежду он обычно носил… А тут тебе — дорогая ткань, украшенная серебристыми рунами и золотыми завитушками. Может, порадовать Оллида нарядом под стать? В конце концов, он не простой человек, а колдун и сын князя Калли!

И Мирана деловито достала из сундука рубашку, чтобы снять с неё мерки. А, принявшись за работу, быстро поймала себя на том, что всё время улыбается и напевает. Тряхнула головой, задумалась. Это ведь первый раз, когда довелось шить рубашку не отцу и не мужу… В походе Мирана порой помогала воинам своего отряда, штопая порвавшуюся одежду, но то не в счёт. Женщина сжала в руках ткань и поглядела на танцующее в очаге пламя.

Интересно, сложилось бы всё иначе, не будь колдун таким отшельником? Живи он где-нибудь в Лисьей Пади или даже в самой Ощрице. Оллид красив, умён, спокоен и очень силён. Женщины, верно, так и заглядывались бы… Да только он колдун, и они ему ни к чему. Тем более Мирана, которая умрёт следующей зимой. И до чего же горько становилось от этой мысли, когда Оллид порой задерживал на гостье взгляд, и рыжее пламя её волос отражалось в его глазах. Теперь, на пороге Халльфры, особенно сильно захотелось жить.

Мирана вздохнула: ей ли жаловаться? Сама судьбу выбрала. Ну да напоследок можно себе позволить вплести пару светлых песен в узоры на чужом вороте. Хорошо бы Оллиду понравилось… А на большее и надеяться-то глупо. И женщина, выглянув в окно да проверив, что дочь всё ещё при доме и никуда не убежала, принялась за рубашку.

Но мысли её неизменно возвращались к колдуну. Инара считала, что Оллид — кукла в зелёном плаще, и упорно отказывалась запоминать, что это ещё и хозяин дома. Мирана не дура и уже догадалась, что к чему. Он ведь сам рассказывал: живёт в Лисьей Пади одна колдунья, и никто не помнит о ней… Умение управлять чужой памятью — вот какое оружие решил обнажить Оллид против Мьямира. Обидно, что Инаре досталось… Да с другой стороны, это обнадёживает: сильны колдовские чары — а значит, и в Ощрице не придётся дрожать за Оллида.

Мирана чувствовала себя ответственной за его судьбу: ужасно будет, если она ещё и колдуна загубит. Гимри не велел ей жалеть — ведь воины часто не возвращаются домой, но они к этому готовы. И Оллид заверил: «Я знаю, на что иду». Пожалуй, действительно знает.

Дверь отворилась, и вошёл Гиацу, сжимая в руке подстреленного зайца. Следом забежала и радостная румяная Инара. Семанин положил добычу, а сам приблизился к огню и зябко передёрнул плечами.

— Опять холодает… — поделился он, растирая руки. И кивнул на тушу: — Заяц когда-то был моей первой едой на алльдской земле. Я тогда ещё решил: какие огромные кролики у вас тут водятся!

— Кролики? — в недоумении переспросила Мирана.

— Ну, зверь такой. На зайца похож, но меньше. Похож, правда, лишь внешне: мясо у них разное на вкус.

Инара подошла к матери, и та стряхнула с её плеч и косичек налипший снег — прямо в очаг. Огонь недовольно зашипел, и пламя над дровами заметалось яростнее. Девочка схватила два корабля, которые ждали на соседней лавке, и, прижав их к груди, с надеждой повернулась к Гиацу.

— Помню, как сидели с Оллид-таном у ночного костра, ели заячье мясо… — продолжил семанин. И вдруг встрепенулся: — А знаешь, где это было, госпожа? В Горнском княжестве. Там есть одно озеро, Ланаа, что в переводе с языка лайя означает «Лунное». Слышала когда-нибудь о таком?

Инара с кораблями шагнула вперёд, и Гиацу подмигнул ей. Пододвинул к очагу корыто, плеснул туда немного воды из ведра и опустил игрушечные судёнышки в воду.

— У нас ходят слухи о Лунном озере, — кивнула Мирана. — Говорят, будто затеряно оно где-то в лесах и варды обитают в его водах.

— Ну, это не совсем так, — усмехнулся семанин. — Варды живут в лесу, а не в воде. В воде… сама знаешь кто…

— Кто? — Инара испугалась и накренила свой корабль, едва не затопив его.

— Кого там только нет, — покачал головой Гиацу. — В Ланаа-озере тоже нельзя плавать после заката, да по иной причине. Оно исчезает с заходом солнца. Представляешь себе такое, госпожа? — он поглядел на Мирану. — Ни капельки воды! А вместо озера вытягиваются со дна прекрасные цветы, источающие свет.

— Красиво, должно быть.

— Но опасно, — предостерёг семанин, и огонь сверкнул в его чёрных глазах. — Задержишься там до утра, и поминай как звали. Днём Лунное озеро дарит силы, а ночью их забирает. Вместе с жизнью.

Он пустил корабль в плавание по корыту, взял нож и принялся за добычу. И вдруг тихонько рассмеялся своим мыслям:

— И вот снова — заяц на ужин да рядом странное озеро, в котором теперь лучше не купаться.

А про себя добавил: «И вард под боком живёт». Правда, нынче варда не было: Оллид пока не возвращался. Не отпылал ещё закат, не погасли медовые реки, заливающие Дикие горы, не растеклись сизые сумерки из тёмных ущелий по долинам, обнимая их мглой. Да и мясо готовить долго: сначала обмазать травами, чтоб сделалось помягче, оставить полежать и только потом варить… Господину спешить некуда.

Вечер потёк своим чередом. Гиацу рассказывал Миране, как путешествовал с Оллидом в первые дни, вспоминал Гиблые болота, и гостья ахала: «У нас даже мимо проезжать боятся, а вы прям на болоте ночевали!» Смешок срывался с губ семанина, но потом всплывал перед глазами Улль, сын Инганды, и печаль, точно снег, холодом ложилась на плечи. И тогда Гиацу принимался расспрашивать Мирану, что у них есть интересного в Лисьей Пади, и слушал про загадочную поляну в лесу, где круглый год летние ягоды висят на ветках, да про речку, в которой лежат мёртвые воины, а по ночам встают и несут дозор, расхаживая прямо по воде.

— Говорят, их видели как-то ночью, зим десять назад, — Мирана взяла темноволосую куклу и расправила её зелёный плащик. — Будто бы поднялись они прямо из реки — огромные, словно хёгги, полупрозрачные, как облака, и сияющие серебристым светом, подобно луне в небе, — женщина посадила куклу на корабль и отправила по воде к Инаре. — Стояли, качались от ветра и смотрели вдаль, а за их спинами колыхались плащи с вышитым белым лосем…

Гиацу вздрогнул, и мясо, которое он уже складывал в котёл, едва не повалилось мимо. Мирана заметила это, но лишь молча толкнула приплывший обратно корабль. Зелёный плащик куклы коснулся воды, и тёмные узоры стали расползаться по его краю.

— Течёт эта речка недалеко от Ощрицы, — Мирана серьёзно поглядела на семанина: — Как думаешь, Гиацу, тусарцы они?

— Думаю, да. Белый лось — символ Тусарского княжества… — Гиацу залил мясо и подвесил котёл над огнём: — Наверное, воины лежат там ещё с той битвы между тусарцами и лисьепадцами, после которой Огьяр воздвиг Ощрицу. Но ты, госпожа, лучше у Оллид-тана уточни.

— Ты рассказывал, что Оллид тебя как раз зим десять назад выкупил и вёз через всю алльдскую землю в Дикие горы, — Мирана вновь легонько толкнула кораблик с игрушечным Оллидом. — Не его ли приветствовали эти воины? Говорят, их не встречали там после того дня.

— Кто знает… — Гиацу поглядел на дверь, но настоящий Оллид ещё не топтался на пороге, не отряхивал от снега свои сапоги. — Может, и его. Вряд ли остались на свете другие живые тусарцы. Да только мы Лисью Падь прям по границе объехали. В Ощрицу даже не заглядывали. Чего им нас приветствовать?

— Далеко видят мёртвые… — грустно улыбнулась Мирана. — Далеко бежит Белый Лось.

Она устало повела плечами и поднялась, чтобы убрать шитьё в сундук. Семанин проводил гостью задумчивым взглядом: богатый цвет у рубашки, да больно широка в плечах. Не для себя шьёт лисьепадская госпожа, ох, не для себя… Но вслух ничего не сказал.

Похлёбка скоро закипела, и Гиацу спихнул одно полено в сторону, чтобы уменьшить огонь. Да пошёл к лошадям — погладить их горячие спины и проверить, всё ли в порядке. Мороз крепчал, но снега кругом лежало немного. И лишь рядом с домом зеленело целое поле, не укрытое серебряным полотном. Качались в нём высохшие высокие стебли и потемневшие от заморозков цветы, и лошади ходили с места на место, помахивая хвостами. Но далеко они не разбредались — колдовство Оллида удерживало их получше любого загона.

В небе уже подмигивали первые звёзды — солнца теперь было всё меньше, и ночь наступала быстрее. Бесшумно скользили по земле её непроглядные занавеси, и блестел под ними снег, волнами накатывая на мир. Горы, верно, вот-вот сделают первый шаг, но пока каменные громадины ещё недвижимо темнели над полем.

Гиацу всматривался во мглу, с трудом различая в ней очертания Диких хребтов, и вспоминал, как мать звала их Атахань-горами — грядой на краю мира. За ними — безлюдная Белая пустошь. Ходят по ней одни шамь атау, и безудержная метель бьёт по их густым шерстяным бокам, да тотчас заметает следы. У Атахань-гор острые серебристые вершины, тянутся они к самому небу, и по ним можно подняться к шамьхинским богам.

Гиацу запрокинул голову: сотни огней усыпали чёрную высь — то пылает холодное пламя в чертогах Халльфры. Когда-нибудь наступит день, и войдёт в эти чертоги Оллид-тан. Отряхнёт от пыли зелёный плащ, сядет за длинный стол, потянется к пустой тарелке. Но не окажется рядом верного Гиацу, который нажарил ему сочных куропаток да сварил похлёбку из свежих грибов. Ведь ждут семанина на другом конце света — средь залитых солнцем золотых лугов.

Семанин с досадой пнул снег. Он скучал по родным, но порой, вспоминая отца, с удивлением отмечал, что лицо его — точь-в-точь лицо Оллид-тана, только с узкими чёрными глазами. Простят ли Гиацу родные, если после жизни он отправится за господином в холодную темень алльдских чертогов? Всякое может случиться на развалинах Гадур-града: надо и к смерти готовым быть.

Расцвело вдруг в вышине изумрудное сияние, заколыхалось, точно от ветра, окружая созвездие Небесного Лося, и загорелись лиловые всполохи у его копыт. Вот и опять побежал Лось по своим делам, взметая разноцветную пыль на небесных дорогах…

Семанин похлопал по шее гнедого Мара:

— Скоро и мы с тобой побежим, дружище.

Он окинул взглядом других лошадей, едва видимых в сумерках, и вздохнул: не стать ему Гиацу Великим Всадником, владельцем огромного табуна. Часть коней принадлежала Миране, но остальные — её воинам, и лисьепадская госпожа желала вернуть скакунов семьям погибших. Гиацу понимал: это правильно, да всё равно расстраивался. Он испугался, что и Мара придётся отдать, ведь у Гимри осталась мать. Да Мирана успокоила: заплатит деньгами или другой лошадью. «Оставь Мара себе, ты неспроста с ним встретился», — заключила она. Семанин с любовью пригладил густую чёрную гриву: щедро благодарит гостья за кров и еду, очень щедро…

Он вгляделся в даль: не едет ли Оллид-тан?.. Но не слыхать топота лошадиных копыт, приминающих звонкий снег, не видать зелёного пятнышка плаща. И Гиацу пошёл обратно в дом.

Вскоре поспела еда, и семанин ел и довольно думал: на славу удалась зайчатина! Хорошо бы господин не сильно опаздывал к ужину, а то стынет ведь. Горячее, да в такую студёную ночь — всяко лучше. Сидела у Гиацу на коленях Инара и, болтая ногами, рассказывала, что кукла по имени Оллид плавала сегодня в алимские пустыни.

— Кто бы мог подумать! — качал головой семанин. — И далеко они?

— Вон там, — девочка указывала пальцем на корыто. — А ещё он плавал за край мира… — продолжала Инара, и Гиацу слушал её вполуха и невпопад поддакивал.

— Пойдём, мне тоже расскажешь, где был Оллид, — Мирана подхватила дочь на руки.

И только донесла её до постели, как скрипнуло крыльцо и распахнулась тяжёлая дверь, впуская хозяина дома. Он шагнул внутрь, и с ним залетела зимняя стужа, сквозняком пройдясь по углам. Инара повернулась ко входу и озадаченно промолвила:

— Какой сильный ветер, мама…

— И правда.

Мирана не сдержалась и улыбнулась колдуну, и под его залепленными белым инеем усами вдруг показалась ответная улыбка. И отчего-то сразу потеплело внутри… Ну что за напасть? Оллид просто в хорошем настроении, и ничего это не значит. Мирана погнала прочь непрошенные мысли, но об одну всё же споткнулась: колдун ведь не из тех, кто часто улыбается… И тут же одёрнула саму себя: да какая разница? Ни к чему долго думать об этом.

Оллид уже устроился у огня, и Гиацу стал хвастаться зайчатиной:

— Не хуже тебя приготовил!

— Ну-ка, — колдун протянул пустую миску.

И затрещал вечер — уютный и тёплый — огнём в очаге, застучал ложкой по деревянной миске: «И впрямь вкусно!», хмыкнул самодовольно в ответ: «А я говорил!» Полетел вечер холодным ветром над заснеженным полем, заискрился зелёным сиянием в чёрных небесах да замигал тысячью безымянных звёзд. Засопел под шерстяным одеялом, обнимая любимых кукол, и закачал игрушечные корабли, причалившие к стенке корыта. Вечер, каких уже много бывало за минувшую луну. Да кто знает — не последний ли?

Мирана подсела к огню и расправила шитьё на коленях: ей хотелось сделать ещё одну куклу и назвать ту Гиацу — вот дочь обрадуется. Мать сшила ей не только хмурого Оллида и рыжеволосую Мирану, но и крохотную Инару, которая тоже порой плавала на кораблике за край мира. Но скоро у них всех появятся маленькие лошадки — чёрный Туринар, гнедой Мар и серая Ерка. И поедут они в Лисью Падь сквозь дремучие леса, объятые снегом…

— Завтра мы с Гиацу отправимся к Лосиной горе, — сказал Оллид, и все вздрогнули. — Забрать кое-какие вещи.

— Уже завтра? — вырвалось у семанина, и пламя огня беспокойно заметалось в его глазах.

— Да. Пора… — колдун повернулся к Миране: — Нас не будет несколько дней. Еды у тебя достаточно: Гиацу засолил рыбу, подвялил мясо. Грибов опять же много… До нашего возвращения хватит.

Женщина молча кивнула, ощущая, как холодный страх заворочался в груди и пополз по телу во все стороны. Видно, что-то отразилось и во взгляде, потому что Оллид вдруг попросил:

— Ну, не смотри так… В дороге, конечно, всякое может случиться, но умирать нам ещё рано.

Затряслась земля — это горы вновь начали древний танец. Гиацу отрешённо подумал: ничто уже не будет прежним. Атахань-гряда, какой он знал её, не существует больше. Разве что Лосиная гора всё так же дремлет на своём месте, и дом колдуна стоит у незамерзающей реки, бегущей из прозрачно-голубого озера к землям хёггов. Да скоро, видно, и этого не станет. Сомкнётся глаз Ёрвана, тронется в путь самая тяжёлая гора на свете, да развалины Гадур-града разметает безудержный Чёрный Ветер. Хотелось бы верить…

Остаток вечера прошёл в сборах. Плясало перед Мираной рыжее пламя, и сквозь его непоседливые языки мелькали Оллид и Гиацу, складывавшие вещи в сумки. Подготовили в дорогу еду, одеяла, ткань для навеса — от сильного снега. Колдун достал мешочки с лекарственными травами, а семанин — все стрелы, какие имел. Оба как следует смазали жиром сапоги, вынули из сундуков запасную одежду и тёплые рагьяги да сложили у входа сёдла.

Мирана всё замечала, но ни о чём не спрашивала. Может, ей и ответили бы, да она вдруг осознала: страшно услышать ответ. Оллид и Гиацу уже всё решили, и не отговорит их какая-то гостья из Лисьей Пади, живущая с ними всего-то луну. Не помешает, чего бы они ни задумали. И Мирана скатала маленький кусочек ткани и принялась пришивать к игрушечному семанину колчан. Наберёт потом палочки, наточит им кончики — будут стрелы. А пламя перед ней всё сновало да дёргалось, и Оллид с Гиацу всё ходили туда-сюда по дому, и длинные тени их метались по бревенчатым стенам, да озабоченный шёпот то и дело долетал из углов…

Мирана не знала, когда она наконец уснула. Снилось ей, что идёт она по тёмным проходам Лосиной горы и тусклое пламя едва освещает дорогу под ногами. Длинные тени бегут следом, торопятся, цепляются за края плаща, разбегаются по стенам пещеры. Кружит рядом прохладный ветер, и дрожит от его порывов слабый огонь — вот-вот погаснет. Мирана сжимает головню во вспотевшей руке и оглядывается, но тьма плотным кольцом обступает со всех сторон и шепчет что-то, шепчет… Да что — не разобрать.

Слева и справа развешаны звериные шкуры — сухие, мягкие, рука так и тянется потрогать. Мирана задумчиво проводит рукой по шерсти, но не останавливается: пламя всё меньше, а путь впереди не кончается, и одному Дьяру известно, куда он выведет. Как давно она уже блуждает здесь? Сколько дней не видела ни света солнца, ни сияния звёзд? Сопровождает её лишь тьма да ветер, и чудится в его дуновениях чей-то голос:

— Мирана, Мирана, — зовёт он.

«Я иду», — хочется ответить ей, но слова застревают в горле, так и не вырвавшись наружу.

— Иду… иду, — упрямо хрипит Мирана. — Я уже близко, — и слёзы текут по щекам, капают на одежду и на каменный пол, и всюду от них разрастаются дивные синие цветы.

Сердце в груди торопится, и женщина ускоряет шаг, одновременно желая и не желая знать, что откроется впереди. Дрожит огонь, боится, тревожится — вот-вот исчезнет навсегда, и останется тогда Мирана один на один с непроглядной тьмой. Но вот вдали появляется золотистое сияние. Огонь? Нет, не похоже. Огонь — живой, он бы двигался, разбрасывал рыжие всполохи и трещал бы сотней длинных языков. А это сияние мёртвое и холодное. Оно не дышит, лишь тяжело лежит на каменных стенах и полу.

Мирана подходит ближе. За углом — пещера, и свет идёт из неё. Женщина осторожно заглядывает внутрь и ахает: там, под высоким сводчатым потолком, покоятся целые горы золота и разноцветных драгоценных камней. Виднеются среди них чудесные ожерелья, перстни да браслеты. Стоят рядом крепкие сундуки, покрытые мастерской резьбой и дорогими красками — красной, синей, лиловой. Выглядывают из них богатые платья да кубки, отлитые из чистого серебра. А в самом центре за длинным каменным столом сидит рыжеволосый мужчина, и борода его обвивается вокруг стола в два кольца. Вот-вот обовьётся в третье.

Мирана прижимает руку ко рту. «Ринук!..» — хочет вымолвить она, да не может. Неподвижен князь, уронил голову на грудь. На плечах его — зелёный плащ с серебристой вязью рун, и сверкают золотистые узоры с тёмно-красного подклада. Покоится перед Ринуком корона, вся в чудесных камнях, но глубокая трещина чернеет в ней. Кажется, ещё миг — и расколется прекрасный венец на две половины, и никогда уже не собраться им в единое целое.

Но вот огненная борода обхватила стол в три кольца, и дрогнула рука князя. Он тяжело вздохнул и обернулся, и зелёные глаза его уставились на гостью.

— Мирана, — промолвил князь, и она вдруг осознала, что он вовсе не Ринук.

Оллид поднялся, и заходила ходуном гора, полетели камни с потолка пещеры. Стало гаснуть золото, обращаясь в чёрную пыль, разметаемую ветром. Рассыпа́лись в прах серебряные кубки и драгоценные камни. Сходила огненная рыжина с бороды и волос колдуна, и темнели они — всё больше и больше, пока не стали такими чёрными, какими всегда были. Оллид взял со стола корону и без усилия разломил её надвое.

— Пора, — сказал он, и ярче запылала головня в руках Мираны, заметалось на ней горячее живое пламя.

Всё затряслось, и женщина зажмурилась и вжалась в стену, боясь, что её погребёт под падающими камнями. А когда открыла глаза, никакой пещеры уже не было. Лежала Мирана в полутёмном доме, укрытая одеялом и толстой шкурой, а неподалёку тихонько посапывала дочь. Тонкая полоска солнечного света пробивалась сквозь ставни и ползла по деревянным половицам. Горел перед самым носом тёплый огонь в очаге, и свежие дрова потрескивали в нём, словно кто-то только что подложил их. Но пусто было на других лавках.

Мирана встала и, накинув на плечи одеяло, босиком устремилась к двери. Студёное зимнее утро ворвалось в дом, и сильный ветер разметал по плечам рыжие волосы. Но никого не оказалось и снаружи. Женщина натянула сапоги и побежала скорей к лошадям, выискивая глазами тех самых. Да не увидела ни Туринара, ни Мара. Уехали…

Мирана обернулась к заснеженному полю, ещё хранившему следы копыт. Вгляделась во тьму ущелий, выискивая среди них зелёное пятнышко колдовского плаща. И, не найдя ничего, обречённо вздохнула: проспала. Всё проспала…

Ветер подлетел к ней и ласково коснулся щеки да пригладил растрёпанные со сна волосы. Мирана натянула на плечи одеяло и поглядела в бездонное голубое небо. Захотелось вдруг закричать во весь голос, умоляя Оллида остаться. Не вещи ведь он собирать поехал! Не вещи… Да не услышит колдун и не повернёт назад своего коня.

И показалось Миране, будто закаркали вдали вороны — гадурские, несомненно. И холодно-холодно — и до боли знакомо — рассмеялся кто-то, рассыпая звонкий лёд по седой траве.